Марк Туллий Цицерон 5 стр.

Если актер хотя бы чуть-чуть нарушит ритм в своих движениях или произнесет стих, ошибившись в краткости или долготе хотя бы одного слога, он будет освистан или ошикан, а в жизни, которая требует больше меры, чем любое движение, которая должна быть слаженнее любого стиха, ты полагаешь возможным допустить ошибку хотя бы в едином слоге?

Хотя твое изложение (…) показалось мне несколько взъерошенным и непричесанным, но его украшает именно пренебрежение к украшениям, подобно тому как женщины кажутся хорошо пахнущими именно оттого, что они ничем не пахнут.

Теперь ничто не пользуется таким признанием у народа, как ненависть к народным вождям.

После того как Тираннион привел мои книги в порядок, мне кажется, что мое жилище получило разум.

Вершина всех зол – это победа в гражданской войне.

Лучше погибнуть в отечестве, нежели повергнуть отечество, спасая его.

Тот, кто господствует на море, хозяин положения.

Долго бояться – большее зло, нежели то самое, чего боишься.

Несчастье склонно к обвинению.

Я всегда полагал, что друзей [наших] недругов не надо преследовать, особенно друзей, стоящих ниже, и лишать самого себя этого оплота.

Никогда не было ни поэта, ни оратора, который считал бы кого-нибудь лучше, чем он сам; это удел даже дурных.

Стыдливому человеку тяжело просить о чем-нибудь большом того, кого он считает в долгу у себя, чтобы не показалось, что того, чего он просит, он больше требует, чем испрашивает, и рассматривает скорее в качестве платы, чем благодеяния.

Знаю я вас, великих защитников [т. е. адвокатов]: тому, кто захочет воспользоваться вашей помощью, надо, по крайней мере, убить человека.

[О правлении Юлия Цезаря:] Говорить то, что думаешь, пожалуй, нельзя; молчать вполне дозволяется.

В гражданских войнах все является несчастьем (…). Но нет ничего несчастнее, чем сама победа. (…) Победителю, уступая тем, с чьей помощью он победил, многое приходится делать даже против своего желания.

При встречах я давно делал попытки говорить с тобой об этом, но меня пугал какой-то почти деревенский стыд; на расстоянии я изложу это более смело: письмо ведь не краснеет.

Тому, кто однажды перешел границы скромности, надлежит быть вполне бесстыдным до конца.

Ничто не может доставить читателю большего удовольствия, чем разнообразие обстоятельств и превратности судьбы.

Воспоминание о былых страданиях, когда находишься в безопасности, доставляет удовольствие.

Непозволительно назвать несчастным того, кто может поддержать себя сознанием правоты своих наилучших намерений.

Никому не следует особенно скорбеть из-за того, что случается со всеми.

Не существует никакого великого зла, кроме чувства вины.

Каждый считает самым несчастным свое положение и каждый менее всего хочет быть там, где он находится.

Утешение на основании несчастий других (…) – самое слабое утешение.

Пока я буду существовать, я не буду тревожиться ни из-за чего, если буду свободен от всякой вины; а если не буду существовать, то буду совершенно лишен чувства.

Государство не может пасть, пока стою я.

Я предпочитал даже самый несправедливый мир самой оправданной войне.

Если то, что обозначается словом, не позорно, то слово, которое обозначает, быть позорным не может. Задний проход ты называешь чужим именем; почему не его собственным! Если оно позорно, не называй даже чужим; если нет – лучше его собственным.

Приятно то прославление, которое исходит от тех, кто сам прожил со славой.

Сулла, суждение которого мы должны одобрить, когда увидел, что философы не согласны во мнениях, не спросил, что такое добро, но скупил все добро.

Чем лучше человек, тем труднее ему подозревать других в бесчестности.

Он (…) не имеет соперника в любви к самому себе. (О Помпее Великом.)

При столь тяжкой ране следует скорбеть, во избежание того, чтобы самая свобода от всякого чувства скорби не была большим несчастьем, чем скорбь.

Люди почему-то легче оказываются благосклонными, когда они в страхе, нежели благодарными после победы.

Счастье не что иное, как благополучие в честных делах.

Их молчание – громкий крик.

[Римская] свобода не внушает страха жестокостью казней, а ограждена милосердием законов

Недолог путь жизни, назначенный нам природой, но беспределен путь славы.

Цезарь не забывает ничего, кроме обид.

Никто (…) не станет плясать (…) в трезвом виде, разве только если человек не в своем уме.

Кто остался доволен, забывает, кто обижен, помнит.



1 2 3 4 5 6

Категория: Рим

Смотрите также:

Луцилий Гай

Макробий Амвросий Феодосий